Если я скину это рваное облаченье, И свободно войду в огромные небеса, И если я ничего там не найду, Кроме безбрежной голубизны, Без единого отголоска, ничего не знающей - Что тогда?
Стивен Крейн «Черные всадники и другое»

Нигилизм — это не столько философия, сколько чувство, и, строго говоря, это вообще не философия. Нигилизм — это отрицание философии, отрицание способности к познанию, а также непризнание того, что нечто может иметь какую-то значимость.
Если дело доходит до абсолютного отрицания чего бы то ни было, то отрицается даже реальность самого существования.

Иными словами, нигилизм — это полный негативизм:
отрицание познания, этики, красоты, самой реальности. В нем никакое утверждение не имеет значимости, все лишено смысла.
Тот, кого не коснулось отчаяние, тревога и скука, побуждаемые нигилизмом, наверное, с трудом допускает, что его всерьез можно считать «мировоззрением». Однако это так, и для каждого, кто хотел бы понять, что происходит в двадцатом веке, было бы неплохо — хотя, конечно, лишь условно — ощутить в себе что-нибудь от нигилизма как определенной установки на человеческое существование.

Современные художественные галереи полны нигилистических произведений, если, конечно, можно говорить о чем-то (произведения искусства), возникшем из ничего (художники, не признающие в своем существовании никакой высшей ценности, если такие художники найдутся). Позднее мы увидим, что никакое искусство не может быть до конца нигилистичным, однако некоторые его направления стремятся воплотить в себе многие нигилистические особенности. Можно вспомнить картину Марселя Дюшана: она подписана псевдонимом и изображает обыкновенный писсуар, купленный на рынке. Картина называется «Фонтан». В драматургии среди образцов нигилистического жанра надо прежде всего назвать пьесы Самьюэла Беккета, особенно «Конец игры» и «В ожидании Года». Его нигилистическое искусство достигает вершины в пьесе «Дыхание», которая длится тридцать пять секунд и в которой нет ни одной человеческой роли.

Перед нами куча мусора, освещенная тусклым светом, который становится немного ярче, однако, так и не набрав своей полной силы, опять тускнеет. Нет никаких слов. В начале пьесы раздается записанный на магнитофонную ленту крик, затем вдох, выдох и опять крик, которым пьеса и завершается. Для Беккета такое «дыхание» — это жизнь.

Или возьмем четыре рассказа Дугласа Адамса, который работает в жанре научной фантастики. В них он повествует о том, как с помощью компьютеров люди пытаются найти смысл своего существования. В рассказах «Путеводитель по Млечному Пути», «Ресторан в конце вселенной», «Жизнь, вселенная и вечность», «До свидания и спасибо за все, рыбы» [«Hitchhiker’s Guide to the Galaxy»; «Тhe Restaurant аt the End of the Universe»; «Life, the Universe and Everything»; «So Long and Thanks for all the Fish»] Адаме описывает историю вселенной с точки зрения четырех человек, которые, преодолевая межгалактическое время и пространство, путешествуют по ней с момента ее возникновения в Большом Взрыве и до полного уничтожения. Мы узнаем, что какие-то сверхразумные существа (оказывается, что это мыши), задавшись целью найти ответ на «последний вопрос жизни, вселенной и всего на свете», построили огромный компьютер («величиной с небольшой город»). «Dеер Тhought» («Глубокая мысль») — так они его назвали — потратил на вычисление семь с половиной миллионов лет.

«Проведя в подсчетах и вычислениях семь с половиной миллионов лет, «Глубокая мысль» в конце концов возвестил, что ответ означает сорок два, и тогда пришлось построить другой, еще больший компьютер, чтобы выяснить, в чем же заключался вопрос.

Этот, который назвали «Земля», был столь велик, что его часто по ошибке принимали за планету — особенно те странные, обезьяноподобные существа, которые бродили по его поверхности, совершенно не сознавая, что они всего лишь часть гигантской компьютерной программы.
Все было очень странно, потому что без этой простой и очевидной доли познания ничто из всего, когда-либо происходившего на Земле, по-видимому, не имело бы ни крохи смысла.

Однако, к несчастью, совсем незадолго до того момента, когда надо было получить результат. Землю неожиданно уничтожили Вогоны, решившие — как они сами говорили — провести здесь новую сверхкосмическую обходную дорогу, — и всякая надежда отыскать смысл жизни была навсегда потеряна.
По крайней мере, так могло показаться».

К концу второго рассказа путешественники узнают, что «сам вопрос» (последний вопрос жизни, вселенной и всего на свете) гласит: «Сколько будет шестью девять?» .

Они понимают, что вопрос и ответ бессмысленны. Дело в том, что на человеческом уровне (то есть на уровне цели и смысла) бессмыслен не только сам ответ «сорок два»,-перед нами просто плохая математика. Получается, что самая рациональная дисциплина во всей вселенной свелась к абсурду.

В конце третьего рассказа выясняется, почему вопрос и ответ не имеют никакой логической связи. Один из героев, по имени Прак, который якобы знает конечную истину, говорит: «Боюсь, что Вопрос и Ответ исключают друг друга. Познание одного логически мешает познанию другого. Невозможно, чтобы в пределах одной и той же вселенной когда-либо можно будет понять и то и другое». (Студенты-физики увидят, что здесь обыгрывается принцип неопределенности Гейзенберга, согласно которому можно определить позицию и скорость электрона, однако нельзя это сделать со всею точностью.)

Итак, у нас есть или ответы, похожие на упомянутый «сорок два», которые ничего не значат без вопросов, или вопросы, которые указывают направление нашего поиска, но не вопрос и ответ вместе. Таким образом, стремления к обретению окончательного смысла нам не удовлетворить.

Читая Самьюэла Беккета и Франца Кафку, Эжена Ионеско и Джозефа Хеллера, Курта Воннегута или более современного автора Дугласа Адамса, начинаешь ощущать (если, конечно, раньше не испытал этого в наш тягостный век) ту боль, которая порождается пустотой человеческого существования и жизнью, лишенной всякой ценности, цели и смысла.

Однако возможен ли переход от натурализма к нигилизму? Разве натурализм не убедительный вывод, полученный на основе выверенных научных данных и открытого интеллектуального исследования? Разве это мировоззрение не объясняет, что такое человек и в чем его самобытность в космическом миропорядке? Разве оно ничего не говорит о человеческом достоинстве и значимости? Человек – существо высшего порядка, он единственный во всей вселенной наделен самосознанием и способностью к самоопределению, он правит всем остальным, свободно выстраивая свою систему ценностей и столь же свободно определяя будущее своей собственной эволюции.

Чего еще желать?
Большинство натуралистов завершает свое исследование именно здесь, и для них нет никакой дороги к нигилизму.

Однако появляется все больше людей, которым научные выводы не кажутся столь выверенными; закрытая природа вселенной воспринимается как нечто сковывающее; идея смерти как угасания вселяет психологическую тревогу, а положение высшего существа в космосе воспринимается или как отчуждение от него, или как такое с ним единение, в котором их ценность не превышает ценности прибрежной гальки. Ведь та же галька «живет» даже дольше! Что связывает натурализм, утверждающий ценность человеческой жизни с той формой натурализма, которая этого не делает? Одним словом, как возник нигилизм?

Нельзя сказать, что он возник потому, что теисты и деисты расшатали натурализм извне. Нигилизм — его родное дитя.


ПЕРВАЯ СВЯЗЬ: НЕОБХОДИМОСТЬ И СЛУЧАЙНОСТЬ

Первая и основная причина возникновения нигилизма кроется в логических выводах, которые вытекают из основополагающих тезисов натурализма. Взгляд на человеческую природу существенно изменится, если мы всерьез отнесемся к тому, что (1) во вселенной существует только материя, которая вечна; (2) космос развивается в единообразии причин и следствий в закрытой системе.

Это означает, что человек — часть такой системы. Натуралисты, конечно, соглашаются с этим, что явствует из их третьего тезиса: человеческие существа — это сложные машины, а личностная природа человека — всего лишь функция сложных химических и физических свойств, еще не понятых до конца. Тем не менее многие из натуралистов по-прежнему настаивают, что внутри закрытой системы человек остается свободным.

Логика такова: всякое событие во вселенной определяется прежним состояние дел, включая генетическую предрасположенность, ситуацию, в которой находится человек, и даже то, чего он хочет и к чему стремится. В то же время каждый из нас может свободно выражать свои желания и свои стремления. Если, например, мне захотелось съесть бутерброд, а гастроном находится прямо за углом, я могу это сделать. Если я захочу украсть его, подождав, когда продавец займется своими делами, я могу сделать и так.

Ничто не сковывает свободы моего выбора, и мои действия сами себя определяют.
Таким образом, человек, который, вне всякого сомнения, обладает самосознанием и, по-видимому, сам определяет свои поступки, может совершать значимые действия и нести за них ответственность. За кражу бутерброда меня могут арестовать и вполне обоснованно потребовать, чтобы я заплатил штраф.

Однако так ли все просто? Есть люди, и их немало, которым не кажется, что дело обстоит именно так. Проблема человеческой свободы глубже, нежели это представляется натуралистам. Я, конечно, могу делать все, что хочу, однако то, чего я хочу, обусловлено моим прошлым, над которым я, в конечном счете, не имел контроля. Я не был свободен в выборе моей генетической структуры или того семейного окружения, в котором рос. Я задаюсь вопросом, свободен ли я в своих действиях, а между тем природа и воспитание сформировали меня таким образом, что возникновение самого этого вопроса было обусловлено и, следовательно, мое «я» определено внешними силами. Я, конечно, могу задавать такие вопросы, могу действовать согласно моим желаниям и стремлениям и, значит, могу казаться себе свободным, хотя на самом деле это только видимость.

Все дело в том, что если вселенная действительно закрытая система, то все, что в ней происходит, может управляться только изнутри. Любая сила, на каком бы уровне она ни способствовала переменам в космосе (микрокосмическом, человеческом или макрокосмическом), есть его неотъемлемая часть. Следовательно, эти перемены можно объяснить только одним: настоящее положение дел обусловливает будущее. Иными словами, настоящее является причиной будущего, которое, в свою очередь, обусловливает более отдаленное будущее, и так далее.

Возражение, согласно которому во вселенной (как она описана в теории относительности Эйнштейна) невозможно определить одновременность происходящего и, следовательно, невозможно доказать наличие причинно-следственных связей, бьет мимо цели. В данном случае мы говорим не о том, каким образом события связаны между собой, а только о том, что они связаны. Одни события происходят потому, что произошли другие, и вся деятельность во вселенной представляет собой такую взаимосвязь. Таким образом, мы можем и не знать, какова природа взаимосвязи, однако предпосылка, согласно которой вселенная закрыта, заставляет нас прийти к выводу, что эта взаимосвязь существует.

Более того, наличие таких взаимосвязей можно доказать. Определенные события поддаются осмыслению на уровне моделей, и, следовательно, некоторые из них можно предсказать (с точки зрения нашего земного времени) почти с достоверной точностью: например, где и когда произойдет очередное затмение. На ближайшие пятнадцать веков можно предсказать, когда и где на Земле появится тень от всех будущих затмений. Конечно, большинство событий нельзя предсказать с такой точностью, однако все дело, видимо, в том, что мы просто не знаем всех переменных величин, а также их взаимосвязей. Одни события более предсказуемы, нежели другие, но ни одно из них не остается на уровне возможности. Каждое должно произойти.

Если вселенная представляет собой закрытую систему, то это не означает, что какие-то события могут и не произойти, а какие-то только возможны. Изменения происходят только под воздействием определенной силы, а сама эта сила появляется только благодаря воздействию другой, и так до бесконечности. Можно сказать, что в этой Цепи нет никакого разрыва от прошлой вечности до будущей, во веки веков, аминь. Обычному человеку детерминизм не представляется чем-то истинным. Мы привыкли читать, что действуем свободно, однако это всего лишь иллюзия, поскольку мы просто не знаем, что заставило нас принять то или иное решение. Что-то, конечно, заставило, однако нам кажется, что это был наш свободный выбор. Такая свобода (если, конечно, не слишком думать о ее значении) выглядит вполне удовлетворительно, по крайней мере, с точки зрения некоторых.

Иными словами, в закрытой вселенной свобода — это своего рода непризнанная детерминированность, а тем, кто делает отсюда соответствующие выводы, это не кажется достаточным основанием для возможности самоопределения или нравственной ответственности. Ведь если я ограбил банк, это, в конечном счете, произошло в силу непреложных, хотя и неосознаваемых мною факторов, которые привели к тому, что свое решение я больше не мог рассматривать как свое.

Но если мои решения на самом деле не мои, то я не могу за них отвечать, и это верно по отношению к любому действию любого человека.

Таким образом, человек — это просто часть какого-то механизма, какая-то игрушка (сложная, и даже весьма сложная, но тем не менее игрушка) безличных космических сил. Самосознание человека — это только эпифеномен, только побочное действие этого механизма. Но если сознание — всего лишь часть механизма, то вне его не существует никакого «я». Нет никакого «эго», которое могло бы «противостоять» системе и управлять ею по своему усмотрению.

«Воля» этого «я» — это воля космоса, и здесь было бы уместно привести довольно хорошее описание человека, данное Б. Ф. Скиннером. Он говорит, что для того, чтобы изменить людей, необходимо изменить их окружение, обстоятельства, в которых они действуют, а также силы, которые воздействуют и них. Человек реагирует сообразно воздействию, поскольку, с точки зрения Скиннера, каждый из нас — это только ответная реакция, и не более того. «Человек не воздействует на мир, но мир воздействует на человека».

Нигилисты следуют этому мнению, которое вкратце можно изложить так: человек — это наделенная сознанием машина, лишенная способности определять свою судьбу или совершать что-нибудь значительное; поэтому он (как нечто ценное) мертв. Его жизнь — это «дыхание» Беккета, а не то, что в райском саду Бог «вдохнул» в первого человека (Быт. 2:7).

Может быть, мы слишком ускорили ход наших рассуждений и что-то упустили? Какой-нибудь натуралист сказал бы что это действительно так, что мы ошибаемся, объясняя изменения одной лишь неразрывной причинно-следственной связью. С точки зрения Жака Моно, например, всякое серьезное изменение (то есть появление чего-то действительно нового) случайно. Натуралисты считают, что это новое возникает в безмерном количестве: таков каждый шаг на эволюционной лестнице, начиная от водорода и углерода, кислорода и азота, которые в свободном соединении образуют сложные аминокислоты и другие основополагающие жизненные компоненты.

Каждый поворотный момент (а их множество) предполагает случайное возникновение чего-то нового. Затем начинает действовать необходимость или, согласно Моно, «механизм неизменности», который удваивает модель, созданную случаем.

Медленно, на протяжении веков, благодаря сочетанию случая и необходимости, сначала возникает клеточная жизнь, потом многоклеточная, затем растительное и животное царство и, наконец, человек.

Таким образом, случай преподносится как первоначальный импульс, который и привел к возникновению человечества. Согласно Симпсону, «план, цель, устремленность, то есть все, что до этого момента отсутствовало в эволюции, появляется с пришествием человека и становится неотъемлемым свойством новой эволюции, которая сводится к нему самому».

Но что такое случай? Это или неизменная способность реальности казаться случайной (поскольку мы не знаем, по какой причине она кажется таковой, и называем случаем нашу неспособность познать определяющие факторы), или нечто абсолютно иррациональное. В первом варианте случай — это просто непознанный детерминизм, а не свобода. Во втором — говоря о случае, мы ничего не объясняем.

Допустим, совершается какое-то событие, которое нельзя вязать ни с какой причиной. Это случайное событие. Оно не только могло не произойти, но не было никаких оснований ожидать, что оно когда-либо случится. Поэтому, создавая видимость свободы, случай, по сути дела, приводит к абсурду. Это нечто беспричинное, бесцельное и Чищенное какой бы то ни было направленности. Это просто внезапная данность, воплотившаяся во времени и пространстве.
Однако, согласно Жаку Моно, случай привносит в пространство и время импульс нового направления. Случайное событие не имеет причины, но, будучи причиной само по себе, оно отныне становится неотъемлемой частью закрытой вселенной.

Случайность сообщает вселенной не разум, смысл и цель, но абсурд. Неожиданно мы начинаем понимать, что не знаем, где находимся: теперь мы уже не цветок на целостной ткани космоса, а какая-то случайная бородавка на гладкой коже безличного.

Таким образом, идея случайности не дает натуралисту того, что необходимо для самосознания и свободы. Она лишь позволяет, осознавая себя, зависеть от собственного каприза. Но основанное на капризе действие — это вовсе не свободное самовыражение человека, обладающего определенным характером. Это просто нечто своевольное и беспричинное. Действие, основанное на капризе, не имеет ничего общего с самоопределением, и, таким образом, у нас по-прежнему нет никакой основы для построения морали. Можно сказать, что такое действие просто существует и не более того.

Подведем итоги. Основная причина, по которой натурализм переходит в нигилизм, состоит в том, что натурализм не дает человеку основы для значимых действий. Он, скорее всего, отрицает возможность существования самоопределяющегося индивида, который мог бы выбирать, основываясь на собственном самосознании и присущем от рождения характере. Мы всего лишь машины, запрограммированные или капризные. У нас нет самосознания и способности к самоопределению.


ВТОРАЯ СВЯЗЬ: БОЛЬШОЕ ОБЛАКО НЕВЕДЕНИЯ

Метафизическая предпосылка, согласно которой космос — это закрытая система,
дает определенные выводы не только для метафизики, но и для гносеологии. Вкратце это выглядит так: если каждый человек — следствие неких безличных сил (действующих случайно или в согласии с неумолимыми законами), у него нет возможности определить, иллюзия или истина все то, что кажется ему знанием.
Давайте посмотрим, почему это так.

Согласно натурализму, восприятие и познание — это нечто тождественное нашему мозгу или его побочный продукт. Они возникают благодаря функционированию материи, иначе не было бы никакой мысли. Однако материя существует по своим собственным законам и поэтому нет никаких оснований полагать, что она хоть как-то заинтересована в том, чтобы привести наделенное сознанием существо к истинному восприятию или логическим (то есть правильным) выводам, основанным на точном наблюдении и верных предпосылках. Люди — единственные существа во всей вселенной, которых заботят такие вопросы.

Кроме того, человек привязан к своему телу и его сознание возникает из сложной взаимосвязи различных компонентов «высокоорганизованной» материи. Почему же в таком случае все то, что эта материя осознает, должно как-то связываться с тем, что действительно есть? Существует ли какой-либо критерий, с помощью которого можно было бы отличить иллюзию от реальности? Натуралисты говорят о методах научного исследования, прагматических тестах и так далее, но осуществление всего этого происходит за счет использования того самого мозга, который они и проверяют на адекватность восприятия. Любая такая проверка легко превращается в бесполезное, хотя и последовательное плетение иллюзий.

Для натурализма вне самой системы ничего не существует. Нет никакого Бога, обманывающего или честного, совершенного или несовершенного, личного или безличного. Существует только космос, в котором люди — единственные существа, наделенные сознанием, но словно куда-то опоздавшие.

Да, они действительно «возникли», но как давно? Могут ли они доверять своему разуму, своей способности суждения?

Сам Чарлз Дарвин однажды сказал: «Всякий раз возникает ужасное сомнение в том, что убеждения человеческого ума, развившегося из способностей низших Животных, обладают какой-либо значимостью и достоверностью. Доверился ли бы кто-нибудь какому-нибудь убеждению, возникшему в уме обезьяны, если бы в нем таковое было?». Иными словами, если мой мозг — не что иное, как мозг
высокоорганизованной обезьяны, я даже не могу доверять собственной теории происхождения.

Любопытная деталь: даже если натурализм Дарвина истинен, нет никакой возможности определить его достоверность и тем более это доказать. Доверие к логике исключается. Таким образом, саму теорию Дарвина о происхождении видов надо воспринимать на веру. Приходится лишь голословно утверждать, что мозг (этот механизм, возникший благодаря естественному отбору и случайным изменениям) может действительно знать, что какая-то предпосылка несомненно истинна.

Клайв Льюис говорит об этом так:
«Если все существующее — это только Природа, только какое-то великое, бессмысленное и целостное событие, если наши самые глубокие убеждения — просто побочный продукт иррационального процесса, тогда, конечно, нет ни малейшего основания полагать, что наше ощущение соответствия и вытекающая отсюда вера в единообразие что-либо говорят о реальности, внешней по отношению к нам. Наши убеждения — это просто то, что касается нас самих, как, например, цвет волос. Если натурализм прав, то в таком случае у нас нет никаких оснований доверять нашей мысли о том, что природа единообразна».

Для того, чтобы быть в этом уверенными, необходимо, чтобы «вне нас и природы» существовал некий рациональный дух, от которого могла бы исходить наша собственная способность к рациональному осмыслению. Теизм предполагает, что такое основание действительно есть, натурализм же этого не признает.

Мы не только ограничены нашим прошлым, то есть нашим происхождением из неодушевленной, лишенной сознания материи, но как мыслители мы замкнуты и в нашей нынешней ситуации. Допустим, я рассуждаю о том, что все люди смертны. Аристотель Онасис — человек, следовательно, он смертей. Обоснованный вывод, не правда ли?

Допустим, что так, но почему вы решили, что это правильно ? Очень просто: я следовал законам логики. Каким законам ? С чего вы взяли, что они истинны ? Это самоочевидно, и, в конце концов, разве без них была бы возможна хоть какая-то мысль или сообщение? Нет, конечно, нет. Но тогда они истинны? Нет, это вовсе не обязательно.

Любой приводимый нами аргумент предполагает наличие классических законов тождества, непротиворечия и исключенного третьего. Однако этот факт вовсе не гарантирует «достоверности» данных законов в том смысле, что любая наша мысль или высказывание, не противоречащие им, должны непременно соотноситься именно с таким положением дел в объективно существующей и внешней по отношению к нам вселенной. Более того, всякое стремление проверить обоснованность того или иного аргумента само представляет собой аргумент, который может быть неправильно понят. Начиная думать в таком ключе, мы рискуем до бесконечности двигаться в обратном направлении; мы, что называется, пытаемся схватить себя за хвост, двигаясь по бесконечно удлиняющемуся коридору такого рода рассуждений или, говоря иначе, теряем наши координаты в море бесконечности.

Однако не заблудились ли мы, отрицая возможность познания? Ведь, по всей вероятности, мы действительно можем более или менее удовлетворительно проверить его Достоверность. Нам известно, что есть вещи, которые Можно назвать ложными или в высшей степени невероятными, например, утверждение о том, будто неорганическое вещество может самопроизвольно порождать микробов. Все знают, почему кипит вода, возникает чесотка, каждый из нас знает своих друзей и узнает их в толпе.

По сути дела, законченных гносеологических нигилистов не бывает, и тем не менее натурализм не дает человеку сколь-нибудь веской причины, на основании которой он мог бы доверять своему разуму. В конце концов, складывайся парадоксальная, не лишенная иронии ситуация: зародившись в век Просвещения, натурализм отстаивал человеческую способность познавать, однако сегодня натуралисты видят, что доверять такому познанию никак нельзя.

Подытожим сказанное: натуралисты, что называется, запирают нас в ящик, однако, чтобы хоть в какой-то мере быть уверенными в том, что мысль о нашем местонахождении в ящике истинна, нам надо очутиться вне его или иметь за его пределами кого-либо другого, кто мог бы сообщить нам об этом (богословы называют это «откровением»).

Получается так, что за пределами ящика нет ничего или никого, а, значит, нет и откровения, мы же сами не можем выйти за эти пределы. Итак, перед нами гносеологический нигилизм.

Не в силах этого понять, натуралист уподобляется человеку, описанному в стихотворении Стивена Крейна:

Я видел человека, бегущего за горизонт,
Он бежал все быстрее и быстрее.
Меня это встревожило
И, приблизившись к нему,
Я сказал: «Это бесполезно,
Ты никогда его не достигнешь».
«Лжешь!» — воскликнул он
И снова бросился бежать.

В контексте натуралистского мировосприятия человек без конца стремится к знанию, которое все время от него ускользает. Таким образом, мы никогда не можем ничего познать.

Одним из самых ужасных последствий гносеологического нигилизма является тот факт, что человек начинает сомневаться в самом своем существовании, а также в реальности вселенной. Есть люди, для которых не существует ничего реального, даже их самих. Достигшие такого состояния пребывают в глубокой тревоге, они больше не могут жить и действовать как нормальные люди, или, как мы часто говорим, не могут совладать с ситуацией.

Обычно такая ситуация не воспринимается нами как метафизический или гносеологический нигилизм: скорее мы говорим о шизофрении, галлюцинациях, сне наяву или каком-то вымышленном мире. Такого человека мы рассматриваем как «особый случай», а саму проблему как «болезнь». У меня с этим все в порядке, потому что я верю в реальность внешнего мира, наличие которого утверждаю вместе с другими людьми, живущими в том же пространстве и времени. Те же, кто не в силах этого сделать, утрачивают способность адаптации.

Однако, несмотря на то что такую ситуацию мы, прежде всего, воспринимаем с психологической точки зрения, несмотря на то что таких людей мы отправляем в соответствующие заведения, где за ними присматривают и пытаются вернуть их из мира грез к живой реальности, нам надо иметь в виду, что некоторые из этих экстраординарных случаев прекрасно свидетельствуют о том, что происходит, когда человек перестает что-либо знать в обычном смысле этого слова.

Таково «адекватное» состояние и логический результат гносеологического нигилизма. Если я ничего не могу знать, то любое мое восприятие, мечта, образ или фантазия становятся в равной мере реальными и нереальными. В нашем повседневном мире жизнь основывается на способности проводить те или иные различия. Чтобы убедиться в этом, достаточно спросить человека, который только что проглотил бесцветную жидкость, казавшуюся ему водой, но которая на самом деле оказалась древесным спиртом.

Многим из нас никогда не доводилось видеть клинических случаев, потому что таких людей быстро изолируют, но, тем не менее, они существуют. Я встречал некоторых, чьи истории вселяют страх. Однако почти все законченные гносеологические нигилисты похожи на тот тип, который описан Робертом Фарраром Кейпоном. Вот что он пишет:

«Настоящих скептиков не бывает. Вот он стоит — в одной руке коктейль, другая устало опирается на край камина — стоит и говорит, что не уверен ни в чем, даже в своем собственном существовании.
Хотите, я раскрою секрет, который позволит вам в трех словах разделаться с этим вселенским скептицизмом? Шепните ему: «У вас расстегнута ширинка». Если он всерьез думает, что знание до такой степени невозможно, то почему же он немедленно реагирует на эти слова?»

Выше мы уже отмечали, что существует достаточное количество свидетельств о возможности познания. Надо только суметь объяснить, почему мы способны познавать, Натурализм этого не может сделать, и потому последовательный натуралист становится нигилистом.


ТРЕТЬЯ СВЯЗЬ: СУЩЕЕ И ДОЛЖНОЕ

Многие натуралисты — а насколько я знаю, почти все — весьма нравственные люди. Они не крадут, у них нет тяги к распутству. Среди них много верных мужей и жен. Некоторые просто шокированы той безнравственностью, которая царит в двадцатом веке. Проблема не в том, что нравственные ценности не признаются, а в том, что у них нет под собой никакого основания. Характеризуя позицию, которую заняли Ницше и Макс Вебер, Алан Блум отмечает:

«Разум не может создать систему ценностей, и его вера в то, что он это может, —
самая наивная и пагубная иллюзия».

Вспомним, что для натуралиста мир просто существует, и не более того. Он не вселяет в человека чувство должного. Он просто есть и все. Этика, однако, касается того, что должно быть, независимо от того, есть оно или нет. Куда держать путь, чтобы отыскать основу нравственности? Где найти должное?

Мы уже отмечали, что всякий человек имеет определенные нравственные ценности. Нет племени, у которого не было бы табу. Однако все это лишь факты социальной жизни, конкретные же ценностные ориентации довольно сильно отличаются друг от друга. Многие из них даже вступают во взаимное противоречие. И мы вынуждены спросить, какие ценности истинны или какие из них более высокого порядка?

Признавая, что такая ситуация действительно доминирует, антропологи, занимающиеся проблемами культур, отвечают просто и ясно: нравственные ценности связаны с той культурой, к которой принадлежит человек. Значимо и ценностно то, что признается таковым в племени, народе, той или иной социальной среде. Однако здесь кроется один серьезный недостаток: такие рассуждения — всего лишь иначе выраженная мысль, что сущее (факт наличия той или иной конкретной ценности) равно должному (тому, что должно быть таковым). Кроме того, этим никак нельзя объяснить наличие так называемых культурных бунтарей, нравственные ценности которых отличаются от ценностей, исповедуемых их ближними. Сущее, которое проявляет культурный бунтарь, — это непринятое во внимание должное. Почему непринятое? Ответ, который дают представители культурного релятивизма, сводится к тому, что нравственные ценности этого бунтаря нельзя признавать, так как они нарушают социальную взаимосоотнесенность и угрожают существованию самой культуры. Таким образом, становится ясно, что сущее — это, в конце концов, не должное. С точки зрения культурного релятивиста, наличие определенной ценности (сохранение культуры в ее современном состоянии) более значимо, нежели ее уничтожение или видоизменение одним или несколькими культурными бунтарями. И нам еще раз приходится задаться вопросом:

почему это так?

Оказывается, сам культурный релятивизм не всегда сохраняет идею относительности культурных ценностей. Он зиждется на некоей изначальной ценности, утвержденной самими культурными релятивистами и гласящей, что все культуры должны сохраняться. Таким образом, получается, что культурный релятивизм опирается не только на сущее, но и на то, что, с точки зрения его приверженцев, должно быть истинным. Тревожно, что некоторые антропологи, не являясь культурными релятивистами, считают, что есть ценности столь важные, что все культуры должны их признавать. Но если культурные релятивисты действительно хотят убедить своих коллег, им надо показать, почему именно их ценности — истинны. И здесь мы опять приближаемся к тому бесконечному коридору, скользя по второму, тщетно пытаемся обосновать собственную аргументацию.

Однако посмотрим на все это еще раз. Что означает тот факт, что нравственные ценности действительно серьезно отличаются друг от друга? В соседних племенах они могут резко противоречить друг другу, и тогда кто-нибудь будет способен начать «религиозную войну» за распространение именно своих ценностей. Такие войны ведутся, но должны ли они быть? Возможно, должны, но только в том случае если мы располагаем каким-то абсолютным мерилом, с помощью которого можно по достоинству оценить те ценности, которые вступили во взаимное противоречие. Однако натуралист не может выяснить, какие из существующих ценностей являются основополагающими, чтобы понять смысл конкретных племенных расхождений. Он может указать только на факт наличия той или иной ценности, но никогда — на какую-нибудь абсолютную норму.

Такая ситуация не слишком взрывоопасна, пока люди с радикально несхожими ценностями живут на большом расстоянии друг от друга, однако в мировом сообществе, сложившемся в двадцатом веке, дело обстоит совсем иначе. Мы постоянно имеем дело с ценностями, которые противоречат друг другу, и у нас, как натуралистов, нет никакой нормы, никакого способа, с помощью которого можно было бы узнать, когда, например, мир важнее, чем сохранение какой-то другой ценности? Мы, быть может, и отказались бы от нашей собственности, лишь бы не причинять зла грабителю, однако что мы скажем тем белым расистам, которые сдают свою недвижимость в ренту и ценностная ориентация которых заключается в том, чтобы, сдавая ее черному населению, наживаться на этой сдаче? Кто должен быть судьей в таком деле? Как решить этот вопрос?

Резюмировать можно так же, как мы это уже делали. Натурализм помещает нас в замкнутое пространство этической относительности (ящик), и для того, чтобы узнать, какие ценности в нем истинны, нам надо располагать мерилом, которое привносилось бы извне. Нам нужен своего рода нравственный отвес, с помощью которого мы могли бы оценивать противоборствующие нравственные установки как в нас самих, так и в других людях. Однако вне ящика ничего нет, нет никакого нравственного отвеса, никакого непреложного ценностного мерила. Таким образом, мы выходим к этическому нигилизму. Однако нигилизм — это чувство, а не философия, и здесь было бы нелишним привести отрывок из Франца Кафки, который в короткой притче передает ощущение человека, живущего во вселенной, лишенной нравственного критерия.

«Я пробежал мимо первого стражника, но потом меня охватил страх, я побежал назад и сказал ему: «Я пробежал здесь, когда вы смотрели в другую сторону». Стражник, не говоря ни слова, пристально глядел перед собой. «Мне кажется, я не должен был этого делать», — сказал я. Стражник по-прежнему молчал. «Быть может, ваше молчание говорит о том, что можно пройти?»

Когда люди знали Бога, характер которого представлял собой нравственный закон, когда их совесть вдохновлялась чувством справедливости, страх сдерживал их, если они намеревались преступить закон. Теперь же закон молчит, он не служит никакому царю и не охраняет стен никакого царства. Стена превращается просто в факт, лишенный смысла. Можно влезть на нее, перелезть, проломить, и никогда никакой страж ничего не скажет. В результате человек остается с чувством собственной вины. В фильме Ингмара Бергмана «Земляничная поляна» показано, как старый профессор в неотвязной череде видений предстает перед судом справедливости. На вопрос, в чем же его обвиняют, судья отвечает:

- Вы повинны в вине.
- Это серьезно? — спрашивает профессор.
- Очень серьезно, — отвечает судья.

Однако это и все, что можно сказать о вине. Во вселенной, где Бог умер, люди повинны не в нарушении нравственного закона, а только в самой вине, и это действительно очень серьезно, поскольку с этим ничего нельзя поделать. Если кто-то согрешил, то для него возможно искупление, если нарушил закон, то законодатель может Простить преступника, однако, если ты просто повинен вине, нет никакой возможности разрешить эту глубоко Личную проблему.

Для нигилиста дела обсто